Богдан Заикa, Всеукраинская Сеть ЛЖВ, Киев

Ноябрь 2009 г.

Транскипция: Ольга Зелинская

Интервью и редакция: Софи Пинкхэм

 

Богдан Заика: Работаю я во Всеукраинской Сети ЛЖВ старшим специалистом отдела по лечению. На сегодняшний день я занимаюсь… этот я, БУМАГОМАРАТЕЛЬ [смеются]. Программной деятельностью, грант-менеджментом я занимаюсь. Сейчас я курирую проект по реабилитации.   Я в Сети [ЛЖВ] я работаю… 28 января 2004 года – это день, когда я впервые пришел в центральный офис Сети.

Софи Пинкхем: И до этого чем занимался?

БЗ: О.. Как бы работал я много где до этого. Получается, что я где то с 1997 по 2001 или 2002 я принимал серьезные наркотики. Даже не с 1997, с 1996 или 1995. Не помню точно. Но принимал тяжелые наркотики. Именно в системе был [неразборчиво], ну с периодическими «спрыжками». И, как бы, это было основное занятие. Все остальное было побочным.

Потом по состоянию здоровья…мне надо было остановиться. У меня был ПЕРЕЛОМ ПОЗВОНОЧНИКА. Компрессионный перелом. Я тогда в Одессе как раз был. То есть я ходил, но ноги плохо чувствовал. Иголкой когда колол, то не чувствовал что колю. Но кое-как переставлял.

Помню тогда пошел я к врачу-невропатологу. Он говорит –помажь «Финалгоном» [разогревающая мазь – ОЗ]». Только шестой врач-невропатолог меня додумался отправить на рентген. А рентгенолог когда глянул на этот [снимок], говорит – ложись! Сразу. Тогда мне сказали, что перелом позвоночника. Надо лежать. Ходить нельзя. Потому что может порваться и ходить я не смогу никогда.

И здесь [показывает] у меня еще опухоль была. Когда я начал интересоваться позвоночником, то все сразу начали «стоить в систему» эту опухоль. И к тому времени я уже знал, что у меня есть еще такое заболевание как ВИЧ-инфекция. Ну и, как бы еще, гепатиты…O ВИЧ-инфекции и гепатите я узнал в 1997… в 2002 со мной вот эти негоразды со здоровьем начали происходить. Оказалась под челюстью злокачественная опухоль – лимфома. Мне назначили химиотерапию.

Мне вначале прооперировали спину. Не хотели браться. То есть мне сказали – в Украине есть два профессора, которые могут сделать такую операцию, чтоб я ходил. Иначе ходить – НЕТ. Приехал я к первому, тот посмотрел, говорит – ДА, могу сделать, НО БРАТЬСЯ НЕ БУДУ. У тебя, говорит, такой анамнез, что всем остальным я не знаю что делать. Говорит – я [профессор] молодой, я карьерист. А вдруг ты умрешь? Ну… после операции. Говорит – не хочу портить…

СП: Прямо так говорил?

БЗ: Да, но за это я ему и благодарен. Говори – не хочу портить свой послужной список, если вдруг что-то случится. Прогностически ты – очень «плохой» пациент. По этому я браться не буду. И он мне отказал.

Ко второму я приехал… Пожилой, лет семидесяти дедушка, профессор. Он первый начал делать операции, оказывается, на поясничном отделе позвоночника через брюшную полость – не со спины резать, а с живота доставать позвоночник. И он посмотрел на все мои выписки – гепатиты и все остальное…

Он говорит – мне абсолютно все равно, что у тебя там есть еще. Я отвечаю только за операцию. Я тебе делаю операцию, отлично, а все остальные послеоперационные меры – это твоя забота. Врачи, что там тебе надо в связи с остальными заболеваниями – я не знаю.

Он мне делает операцию и потом меня сразу из этой больницы, через месяц после операции… мне сделали корсет, то есть [показывает] вот такую штуку пластиковую.. меня перевезли в «онкологию». И там мне сделали вторую операцию.

Через семь дней после второй операции меня родители забрали и увезли домой. Я лежал дома. В онкологии мне прописали химиотерапию. Чтобы никуда не ездить, я договорился с медсестрой, она живет за забором, в соседнем доме, она в онкологическом диспансере в Чернигове работает. И химиотерапию она мне делала дома – приходила, капельницы ставила. Врач ко мне домой приезжал. Полгода у меня было химеотерапии, раз в месяц. Такой, «жесткой». Я полысел.  А еще химиотерапию принимают с гормонами. То есть мне давали по пачке в день. Преднезалона упаковку в день я съедал. По этому со вкусом у меня творилось черти-что. Я ел что угодно. И через пять минут мне хотелось совсем другого. ПОЛНОЕ СУМАСШЕСТВИЕ.  И я ж лежу. Вот такая голова, вот такое туловище, ноги худые, руки худые, корсет.  По тридцать сантиметров пришлось подшивать лямок, потому что как пузырь.  [смеются]

Потом меня долго заставляли вставать. Я полежал уже месяца четыре. Мне уже моно вставать, ходить. Но больно. Тяжело вставать, страшно, ноги не слушаются. Поэтому мне было лень. Меня еще месяц заставляли вставать, ходить. У меня знакомый есть один, Женя, он ко мне приходил, и мы с ним гуляли вокруг озера. И все уже нормально было когда я обошел его по кругу. Там километра три. Где то месяца через три я смог его нормально обойти сам.

И сидел я дома, никуда не ходил, ни с кем не общался.  Мне некому было даже звонить. Все знакомые, как бы, употребляют [наркотики]. Я употреблять не хотел. А кому еще звонить – не знаю. И тогда совершенно случайно мне позвонил Артур с Сережей Мусиенко.  Я их тоже знал еще по Одессе. Мы там еще познакомились. И они говорят  мы в Чернигове, давай встретимся. Они приехали ко мне, сели, едим. Они говорят – а что ты дома сидишь. Поехали с нами, мы тут занимаемся.. и начали мне рассказывать про Сеть [ЛЖВ]. Это они приехали в визит по развитию регионов для того, чтоб в Чернигове открыть отделение сети.

Тогда я начал с родителями говорить по этому поводу. Папа с мамой сделали категорическое заявление, что я могу заниматься где угодно и чем угодно, только чтоб в их родном городе я не занимался НИЧЕМ, связанным со СПИДом или наркотиками.

По этому я согласился и сказал об этом ребятам. Они ответили, чтоб если что – я приезжал в Киев. Они уехали. Приехали еще раз через месяц. Я говорю – ДА, ПРИЕДУ. [Спрашиваю] когда приезжать? Это было в конце декабря. Они говорят – давай после Нового Года созвонимся. Двадцать восьмого они позвонили и говорят – приезжай хоть сегодня. Я сразу собрал вещи, у меня был один кулечек, черненький, и приехал в Киев. И все, с тех пор я живу в Киеве.

СП: Вам было сложно найти деньги для операций?  Это было очень дорого, наверное.

БЗ: Все это «удовольствие» [ирония – ОЗ] – эти две операции – стоило мне, грубо говоря, машину.  [Марки] «Жигули». И, в принципе, у меня была где то треть суммы. Остальное – у родителей. Просто повезло что были деньги. Если бы из не было – ничего бы не было.

За палату – сто долларов. Чтоб место нашли. За все ж надо дать денег. Плюс – такая ситуация сложилась – сервиса у нас не было. Единственные, кого я мог найти – это «Врачи без границ» из Одессы по телефону. Только они могли проконсультировать врача моего лечащего после операции. Полтора месяца после операции не спадала температура, и они [местные врачи] уже не знали что мне колоть, какие антибиотики.

Ко мне приезжали и Ира Борушек, и Наташа Леончук в больницу. Они тогда договаривались о консультациях с «Врачами без границ», но практически ничего не было. Была Лавра [клиника]. Про Лавру я тогда не знал. Потом только появился центральный офис в тот период, когда я лежал после операции. Ребята начали там работать и меня пригласили.

СП: Как ты познакомился с Ирой и с Артуром?

БЗ: С Ирой я впервые попал вместе на реабилитацию, в 1999 году. Новый Год я с ней праздновал в реабилитационном центре с 1998 на 1999 год. Тогда я с ней познакомился. И мы с тех пор время от времени встречались, поддерживали отношения. Я приезжал в Одессу, жил там какое то время – то по пол года, то по году. Потом возвращался назад, жил в Киеве. Так мы общались с ней. С Артуром и с Серегой [Сергеем] мы как то тоже поддерживали отношения. Я с ними тоже познакомился в Одессе.  С Артуром меня кто-то познакомил, а с Мусиенко я познакомился, когда он работал в Центре [реабилитации], а я туда попал как пациент. Но потом мы начали с ним общаться.

СП: Ты много раз проходил реабилитацию?

БЗ: По поводу лечения наркомании – я не знаю [с чего начать]… Меня кодировали. В родном городе меня не брали никуда кроме «дурдома» [больницы для психически больных – ОЗ]. Это было единственным заведением, где можно было нормально полежать. Там меня «жестко» кололи, я был в постоянной «отключке».  Наш «дурдом» – это .. колоритное место. Село, [где он расположен] называется Халявино – 20 километров за городской чертой. Когда въезжаешь – на въезде такая скульптурная композиция «Три медведя». Поэтому в просто народии «дурдом» называется «Три медведя» [смеются].

Там около шестнадцати отделений. Есть режимные отделения, где на окнах решетки. Санитары. Выходить нельзя. Прогулки во внутреннем дворе, чтоб [пациенты] не сбежали. Там содержат либо буйных, либо тех, кто проходит как свидетель в суде, либо солдат, которые «суицидники».  Там принимают решение – комиссовать его, либо судить за дезертирство…Ну и буйные, опасные для общества – они тоже содержатся в режимных отделениях.

Я сдавался только в режимные отделения. Услуга эта стоила около 130 гривен в месяц. На то время это было ничто. Можно было записаться как угодно – хоть Джеймсом Бондом. И тебя запишут Джеймсом Бондом. Ты платишь 130 гривен и тебя месяц держат, месяц кормят. При чем, условие такое – если ты анонимно ложишься, то тот, кто тебя положил, тот тебя и заберет. Никто другой тебя забрать не может.  То есть можно положить тебя [обращается к Софи] , платить 20 долларов в месяц, оформить тебя как Иванову Светлану Николаевну. И ты будешь лежать в «дурдоме».

…это, конечно, не честно. Это заработок врача. Он берет алкоголиков, наркоманов к себе на лечение, тех, кто плохо себя ведет. То есть родители могут своего сына привезти, заплатить ему [врачу], и тот [врач] будет держать его месяц, два, три… Кто-то мужа привезет. Кто-то жену сдаст. Некоторые сами приезжают, сдаются. То есть это востребованная услуга. Плюс здесь [в больнице] есть…барбитураты. Снотворные. Нейролептики. Их в свободной продаже нет у нас. Если «кумар», то «дурдом» – лучшее место. Если это выход из запоя, и человек боится, то пять «дурдом» – лучшее место. Всегда санитары, капельницы, надают лекарств, чтоб не было паники. Поэтому приезжают.

Я приезжал туда «сдаваться». Сам. На две недели в основном. В последний раз меня привезли родители. Они меня отдали, и они должны были забирать. Через две недели я им говорю – все, нормально, выздоровел, забирайте! А они говорят – нет, не надо! Так надоел нам, что нам 130 гривен в месяц – не деньги. Зато ты под надзором. Ничего с тобой не случится. Это дешевле. А как у тебя будет какой-то план, что дальше делать – так поговорим. Может, заберем. Я вышел из «дурдома» через полтора месяца – родители меня забрали.

Четыре раза я там был. Ну.. .страшное такое заведение. Но… услуга востребована. По этому из ста человек отделения десять – «коммерческая» палата, где лежат наркоманы и алкоголики. Девяносто человек – дураки. И все, что там творится … Санитары, которые живут в этой деревне, получают нищенскую зарплату, и терпят каждый день сто человек дураков, большинство из которых действительно не нормальные люди. Чего от них ожидать – не известно.

Десять человек – наркоманы, которые постоянно что-то вытворяют. Когда я приехал, еще приехали мои знакомые, украли все снотворное из этого отделения. Вечером, когда делали уколы один умудрился украсть. Воровали у солдат военную форму, ботинки. И меняли ее на самогон. Когда у нас не было ни денег, ни чего поменять, мы нашли дурака с золотым зубом. Выбили у него зуб, коронку сняли и поменяли на самогон.

Потом привезли новых солдат, и сразу после того, как они зашли в отделение – мы украли у них все ботинки. Четыре пары. Они пожаловались главврачу, и во всем отделении устроили обыск, искали ботинки. Два с половиной часа искали – не нашли. [смеются] Пришел доктор, и говорит – всех на «вязку». Всех привязали ремнями к кроватям. Всем укололи галоперидол, сложное лекарство, действие которого простыми словами: если ты что-то хочешь сделать, то ты этого никогда в жизни не сделаешь. Выпить не сможешь – промахнешься мимо рта. Заклинит, голову повернешь. И обычно дуракам дают это лекарство и «корректоры», от которых не «клинит», и ты можешь что-то сделать. А нам дали всем галоперидол без «корректоров», и «серую» вкололи. Тоже неприятное лекарство. Как оно называеться не помню. Маслянистая такая жидкость, ее колют подогретой в четыре точки – в «задницу» и под лопатки. От нее температура поднимается до 40 градусов, голова болит, трясет, озноб.

СП: Почему они это сделали?

БЗ: Чтоб ботинки отдали. Мы украли ж ботинки и все эти меря чтоб вернули ботинки.

Потом перевернули кровати вниз. Там кровать можно поставить на ножки, а потом перевернуть на спинку. И если ты привязан, то ты весишь вниз на ремнях, перед полом, но не можешь упасть… НУ ЭТО Ж НАДО БЫЛО ДОВЕСТИ. Чтоб так привязали. Это ж не то, что обслуживающий персонал в «дурдоме» получает удовольствие от того, что устраивает кому-то пытки. Это надо ДОВЕСТИ санитаров, главврача для того чтоб привязывали. В основном такие «экзекуции» допускаються только если кого-то побил, особенно с рассечениями и кровью. За рукоприкладство, членовредительство, попытку самоубийства уложат так.  Что то надо вытворить… Про «дурдом» я вечно могу говорить…

СП: Какие у тебя были другие опыты реабилитации?

БЗ: Я был в «Ступенях» в Одессе. Один..ДВА. Два раза. Первый раз меня родители привезли за деньги. Второй раз я приехал сам и без денег. Приехал с девочкой, с которой я тогда жил, с Инной. У нас на двоих было всего пятьсот долларов. Всего. И это с расчетом, что мы хотели снять в Одессе квартиру на месяц, а остальные деньги – на жизнь и на реабилитацию. Мы приехали в «Ступени». Начали говорить с Ахменовым [неразборчиво], начали считать.

Пришла Ира Борушек, она как раз работала финансовым директором…Говорит – НЕ ВОЛНУЙСЯ. Не надо денег. Ложись, неделю полежи, а там разберемся. И я так отлежал … полгода. Полгода я бесплатно проходил реабилитацию.

«Кодировали» меня. Но «кодировка» не удалась. Родители привезли меня к этому… А я говорю – где гарантии? Давайте так договариваемся – Вы меня «кодируете», а если я пойду, уколюсь, и со мной ничего не случится, то Вы деньги возвращайте. [смеются]. Он говорит – ВСЕ, наркоманов я не «кодирую», только алкоголиков!

СП: А ты можешь объяснить – что значит «кодировать»?

БЗ: Я сам «кодировал». У нас был бизнес такой. Трое нас было. Один доктор, анестезиолог. Один был типичный хрестоматийный алкоголик, но это.. история успеха. И я тоже делал рекламную компанию.  Мы по селам ездили. Вначале показывали того, кому помогло. Рассказывали, как. А потом приезжал доктор.

«Кодировка» – это самовнушение. Человека заставляют верить в то, что если он что-то сделает, то умрет. И если он сам в это верит, то он этого не делает. Он всеми силами держится и не делает. Некоторые из «кодировщиков» укол делают, чтоб боялись… Например оксибутират натрия вводят человеку в вену. И тут же дают выпить тридцать грамм водки. У него начинается «приход» от бутирата. Он пугается. Ему говорят – выпьешь в следующий раз, и умрешь от этого.

Некоторые даже зашивают «капсулу». И говорят – мы тебе капсулу зашьем. И надо ее либо вытащить, либо скажи на сколько тебя кодировать, и мы тебе временную капсулу поставим.  И многие верят. Многим помогает. Но я изначально знал, что ничего не бдит, что это все обман, и что капсула там простая, в ней желатин. Я и не кодировался.

СП: И в «Ступени», что они делали?  В «Ступенях» сделали кодировку?

БЗ: Нет, нет. В «Ступенях» это, по моему мнению, как бы… единственный путь к тому, чтобы…, ну, вырваться из зависимости, от наркотиков, от чего-либо… Все равно от чего. Как бы, это изменение личности, изменение системы ценностей. В этом, как бы, ключ и все. Другого пути нет. То есть, либо мы меняем человеческую личность, а легче всего изменить личность. Сломать старую, убрать, и сделать новую.  Все реабилитационные программы нацелены на одно – сломать старую личность как можно быстрее, вот, и сделать что-то новое, тоже, как можно быстрее. Вот.  От того, на сколько успешно эти два процесса проводят в реабилитационных центрах, на столько результативны программы. Вот. Получается следующим образом, если мы убираем наркотик, мы убираем не просто химическое вещество, а убираем целый образ жизни. Это все в жизни было подчинено единственному, ну, как бы, добычи предмета своего вожделения. И все! Так остается очень много времени. Человек не может не употреблять, как бы, не вернуться к своему любимому занятию, единственному, которое ему нравится. Вот, если он не изменяется, то, ну, ничего сделать невозможно.

СП: Что ты думаешь о программах заместительной терапии?

БЗ: О программах заместительной терапии? Я думаю, что у нас очень мало сервиса вообще для потребителей инъекционных наркотиков. Вообще для потребителей наркотиков. Я думаю, что на сегодняшний день, нам нужно предлагать гораздо больше, чем просто реабилитационные программы, которые, на сегодняшний день, негосударственные, а они все частные. И они все, в большинстве своем, они коммерческие. Ну, говоря честно. Ну за исключением, может быть, христианских центров. Хотя многие христианские центры – это тоже коммерческие предприятия.

Заместительная терапия – тоже малый охват. И кому-то подходит заместительная терапия, кому-то реабилитационные центры.  Каждый, ну, на каждую программу, есть свои, как бы, эти, свой спрос. То есть, не каждому человеку [подходит]. Нету панацеи. Кому-то не нравится заместительная терапия. Кому-то не хватает грязи, там этого движения, чего-то еще. Кто-то не может, кому-то надо воровать. Кто как живет, и кому что интересней.

И очень часто люди, бросая наркотики, вообще бросают все и начинают, как бы, новую жизнь. Ну, совершенно, новый человек. Вот. Иногда это единственный путь к успеху. Вот. А кто как к этому приходит, это, ну, сложно. Кто-то… кто-то через центры, кто-то самостоятельно. В основном все набивая какие-то шишки. Но статистика, она, как бы, она ж неумолима. На ГОД И БОЛЕЕ могут прекратить употребление уличных наркотиков, по-моему, 20% из всех потребителей. ДА? Благодаря заместительной терапии, и 5%  – это реабилитационные программы. Все. А остальные – это те, для кого еще нет никакого сервиса. Ну, как бы, они не остановятся. И, так и умрут от наркотиков. К сожалению.

СП: Как ты начинал употреблять наркотики?

БЗ: Ну, я в начале попробовал выпить. Алкоголя я не переношу вообще! Я начал курить. Курить было тяжело искать. ..все остальное. И потом мне кто-то посоветовал: «А ты попробуй «вмазаться» и потом наверх вообще чуть-чуть покурил и бомба.»

Я попробовал. А так получилось, что на тот момент, как бы, опиата, там «ширева» [было много]. Оно стало доступней всего и продавалось, как бы, ну, ВЕЗДЕ и стоило какие-то копейки. Вот. И это было модно… в 90-х. «Криминальное чтиво», «На игле».

Колоться было модно. Криминальные авторитеты. Все там. И на этой волне, я, как бы, попробовал и потом я поехал на море, в Болгарию. И не мог очень долго понять чего ж я не сплю, чего у меня пот, чего тошнит, там, понос, рвота. И разговариваю с друзьями на Украине, а они, и жалуюсь на здоровье, а они: «Не волнуйся! Ты не заболел. Это «кумар» как бы. Вот. Сколько ты не делал перерыва?» я говорю – месяца три, наверно, ну каждый день кололся. А потом взял и уехал. Я даже не подозревал, что будет меня «кумарить». Вот. Вот так я первый раз почувствовал «ломку». Вот.

А сейчас из всех тех, ну, из большой компании, которая была после школы, наверно, из человек там 30ти, может 40ка, в живых осталось трое или четверо. Ну, все остальные покойные. И практически все умерли либо от передоза, либо от каких-то ВИЧ-ассоциированных заболеваний. Сепсисы, туберкулезы, все остальное. Кто здесь, кто-то в тюрьме.

СП: Какая у тебя семья? Какие родители?

БЗ: Родители у меня прекраснейшие люди. Очень их люблю. Очень им благодарен…после того, как я перестал употреблять, доверие родителей вернулось, наверно, лет через пять: ну там перестали заглядывать в глаза, перестали прятать деньги от меня, какие-то ценные вещи, что-то еще, дали ключ от дома.

Мама у меня директор училища, папа у меня юрист-хозяйственник. У папы три высших образования, у мамы – два. Ну, интеллигенты. А в кого я такой пошел, я даже не знаю. Плохая компания. Покатился по наклонной.

Я учился в институте и бросил я его за полгода до получения диплома. То есть еще бы полгода, четыре с половиной уже все, я прошел, а потом, так меня засосал опиум, что я не смог дотянуть полгода…

Сейчас поменялось отношение. И так получилось, что я кололся в Чернигове, был на виду. Ну, как бы такой… «падшая личность». Наркоман, которые все время там где-то что-то ворует, все время какие-то истории, милиция, все вокруг меня. Потом я пропал. Долго меня не было. Лет пять. И потом я появился уже благополучным молодым человеком. Приехал из Киева. И с удивлением узнал, что меня «похоронили». Все, как бы, говорят: «Да … помер». И большинство людей, которые меня знали, не хорошо, а так, «шапочно», не ассоциировали меня сейчас и меня того, который был тогда раньше. Многие только сейчас, ну, там, общаясь со мной какое-то долгое время, начинают спрашивать: «А вот то? Тогда? Так это ты был? Или нет?».

Занимаюсь какой-то, ну, рутинной работой, но которая, в то же время, нужная.  Конечно, не хочется иногда этого делать. Но, как бы, надо. Ну, за это мне платят хорошие деньги, я считаю. Вот. Хотел я как-то уходить из Сети… Но, на сегодняшний день, я понимаю, что это организация МОЯ и чего бы со мной не происходило, так меня хоть на улицу не выбросят. Вот. И там, как бы, я прихожу – я дома. Даже если у меня, там, «едет крыша». Ну и что. Ничего страшного в этом нет.

 

 

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: